Ru

ФАБР РУЛИТ

ФАБР РУЛИТ

«Бельгийские правила/Бельгия правит».

Театральная компания Troubleyn на фестивале «Территория».
Режиссер Ян Фабр (Бельгия).

«Моя мастерская — моя страна. Я — король. А мои работы — конституция», — написал в своем дневнике Ян Фабр 2 декабря 1980 года, а спустя почти 37 лет, 18 июля 2017 года, проиллюстрировал это утверждение спектаклем «Бельгийские правила/Бельгия правит». Через три месяца после мировой премьеры в Вене постановку показали на фестивале актуальных исполнительских искусств «Территория» в Москве. Мастерской по созданию образов здесь оказалась Бельгия — родная страна режиссера; все происходящее на сцене — конституцией театральной вселенной под названием Ян Фабр; сам же художник, перформер и режиссер, — безусловным королем этого непрерывного четырехчасового представления-карнавала.

Перед зрителем — антология отдельно взятой страны, парад бельгийских традиций, символов, произведений искусства, одушевленных и появляющихся на сцене один за другим, как в городском праздничном карнавале. Образы яркие, местами грубые, смело и энергично соединенные в театральном зрелище, которое обрушивается на зрителя всей своей карнавальной мощью. Структура спектакля — 14 глав и 42 эпизода, у каждого есть название, например: «Открытие Бельгии», «Рождение Бельгии», «Голландская бабочка», «Карнавальный танец Жилей из Бинша», «Бельгийский еж: Рождение театра», «Голубиное адажио» и т. д. Программка служит своего рода путеводителем по спектаклю, впрочем, довольно быстро про нее забываешь — карнавал Фабра увлекает и опьяняет, как бельгийское пиво, которое жадно пьет в начале спектакля молодой актер Эндрю Джеймс Ван Остаде.

Сцена из спектакля.
Фото — архив фестиваля.



Толстый бельгиец, топчущийся на авансцене перед закрытым занавесом, любитель алкоголя и псевдофилософской болтовни, очень уж напоминает «прямого потомка древних брюхатых демонов плодородия», как сказал бы Михаил Бахтин (или те, кто видел актера Остаде в роли Диониса в предыдущем спектакле Фабра «Гора Олимп»), некую маску от народа, дурака, шута. Санчо Пансу с накладным пузом. Кстати, персонаж Остаде в какой-то момент тоже избавляется от поролоновой накладки на животе. «Материализм Санчо — его пузо, аппетит, его обильные испражнения — это абсолютный̆ низ гротескного реализма, это — веселая телесная могила (брюхо, чрево, земля), вырытая для отъединенного, отвлеченного и омертвевшего идеализма Дон-Кихота; в этой могиле «ʺрыцарь печального образаʺ как бы должен умереть, чтобы родиться новым, лучшим и большим», — читаем в книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса».

«Рыцари печального образа», лежащие в могилах, — это второй эпизод спектакля. На сцене три могилы, засыпанные не землей, а национальными достояниями — картошкой фри, кирпичами и углем. Вместо крестов из могил торчат руки с флагами трех бельгийских регионов — Фламандского, Валлонского и Брюссельского. Исполнители встают из могил, чтобы в ходе этого четырехчасового карнавала на наших глазах переродиться в нечто новое. Смерть как начало жизни. Могила как материнское лоно, из которого рождается новая жизнь.

Национальное, политическое, художественное, высокое и низкое смешиваются в спектакле. Но центральное место в собирательном образе Бельгии все же занимает искусство. Режиссер пародийно оживляет картины великих фламандских художников — от Яна ван Эйка до Рене Магритта. Так, например, «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка переименовывается Фабром в «Рожденные с кирпичом в животе» (известно, что искусствоведы до сих пор спорят о настоящей или ложной беременности молодой женщины на картине); «Безумная Грета» и «Фламандские пословицы» Питера Брейгеля-старшего превращаются в одно полотно — «Безумная Грета в большой Бельгии»; «Шубка» Питера Рубенса интерпретируется режиссером как «Ружья и девушки в мехах», как иллюстрация одного из важных пунктов бельгийского экспорта — продажи оружия.

Фабр напоминает по своему размаху человека Эпохи Возрождения, человека-бога, парадоксально сочетающего в себе аполлоническое и дионисийское. Жрец красоты и одновременно бог природы, вдохновения и экстаза, руководящий своими исполнителями — «рыцарями отчаяния, воинами красоты».

Сцена из спектакля.
Фото — архив фестиваля.



Актеры, как настоящие марафонцы, выстроившись в линию на авансцене, бегут на одном месте, выкрикивая те самые бельгийские правила из названия спектакля, в том числе абсурднейшие: «Запрещается называть кота Леопольдом», «Запрещается стоять в шляпе перед Рубенсом», «Запрещается сомневаться в традициях» и т. п. Пот делает их тела блестящими, глянцевыми, словно отшлифованными рукой мастера. Натренированные, сильные, энергичные — идеал, сформулированный Фабром: «В моих глазах актеры должны быть сатирами, мучителями и богами. Для меня театр должен быть праздником неукротимой энергии». Театр неукротимой энергии — точная характеристика для сценических опытов Фабра, художника, для которого марафон — вечная погоня за красотой — и есть концепция искусства, не щадящего никого — ни автора, ни исполнителей, ни зрителя. От искусства невозможно отдохнуть. Оно терзает всегда: «Весь день просидел в Лувре. Я был пленником красоты. Я позволил мучить и унижать себя. В довершение всего, похоже, будто от красоты у меня воспалились глаза. Сейчас три часа ночи. Я до сих пор слегка окосевший. И глаза все еще болят. Как будто запротестовали от такого долгого рассмотрения деталей» — запись в дневнике Фабра от 15 апреля 1981 года.

Карнавал под названием «Бельгийские правила» не только фиксирует ситуацию существования современного искусства в мире почти средневековых догм, но и несет возрожденческий пафос. Средневековьем в данном случае оказывается общество потребления, в котором застряли все люди, лишившиеся способности создавать, буквально рожающие разноцветные баночки моющих средств вместо детей (как это было в «Оргии толерантности»). Но куда же делись художники, творцы, создатели? Что стало с ними? И ответ на этот вопрос в «Бельгийских правилах» есть. Художники отождествлены режиссером с птицами — голубями, которых люди отгоняют все дальше и дальше, объявив разносчиками заразы. Ровно так же, как общество потребления, привыкшее к комфорту во всем, считает художников носителями вредных, неудобных, непонятных идей. Общество, забывшее, что территория искусства — это свобода. Общество, тоскующее по бутерброду и бокалу шампанского в антракте. Искусство — это усилие, испытание для всех участников процесса, смерть, которая несет новую жизнь.

И в финале спектакля именно голуби, не люди, размахивают белыми флагами мира. Только они и спасут мир. Они и красота.



30 October 2017

Source:

Петербургский театральный журнал / Олеся Пушкина