Ru

В Москву, работать, замуж


Дмитрий Лисин   среда, 14 октября 2015 года, 16.00
В Москву, работать, замуж

Сцена из спектакля «Три сестры». Фото: Фрол Подлесный
   увеличить размер шрифта  уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог

Миг искусства


Страх как хорошо

Тимофей Кулябин поставил «Три сестры» в новосибирском ГАДТ «Красный факел». На московском фестивале «Территория» этот спектакль, показанный в Центре им. Мейерхольда, стал главной вещью, стал событием, не оставившим за собой равнодушных. Знаменитый после всероссийского скандала с «Тангейзером» 31-летний режиссёр показал и доказал, что сенсация в театре никогда не производная от степени «задетости» православной, так сказать, общественности. «Три сестры» задевают зрителей на том глубинном уровне вечных вопросов, где обиды церковных чиновников подобны недовольству муравьёв пробегающим мимо лосем.

У них кудри как шелк, а глаза как чайны блюдца
У них семь тысяч лет без пардонов, без мерси
У них сердце внутри, они плачут и смеются
Посмотри им в зрачки и скажи: прощай, прости

Три сестры, три сестры черно-бело-рыжей масти
В том далеком краю где не ходят поезда
Три сестры, три сестры разорвут тебя на части
Сердце вверх, ноги вниз, остальное что куда

Б. Гребенщиков

Чехов у Кулябина становится не только родоначальником абсурдистской драматургии, инициирующей Бэккета, Ионеско и Хармса с Введенским. Чехов выглядит сценаристом артхаусного атмосферного триллера или экспериментальной документалки типа триеровских «Идиотов». Всё дело в том, что артисты, играющие в спектакле, совершили подвиг – два года учили жестовый язык глухонемых с помощью преподавателя Галины Нищук. И эксперимент удался, вывел эту работу на уровень продвинутых театральных фестивалей. Почему Кулябин не пригласил глухонемых профессионалов из уникального московского Театра Мимики и Жеста? Они играют, в основном, детские спектакли, очевидно, Чехов бы им не дался, несмотря на 43-летнюю творческую деятельность на благо всероссийского Общества глухих. Да дело не в этом.

«И обязательно на сцене должны быть выразительные глаза. И мы подчеркиваем глаза ради четких и ясных жестов», - говорит главный режиссер театра Мимики и Жеста Роберт Фомин. Парадокс в том, что если глухонемым актёрам и нужно специально подчёркивать глаза, то актёрам «Красного факела» это излишне. Двухлетний тренинг по освоению глухонемого «цигуна» сделал их, в определённом роде, сверх-актёрами. Диалоги превращаются в странный, но мощный contemporary dance, потому что блеск и сияние глаз «дирижируют» мимикой лица, жестами рук и пальцев. А где глаза и руки, там и всё тело. Мало того, там весь смысл. Спектакль оказался предельно аттрактивным и суггестивным.

По сути, это перевод смысла, а также эмоциональных, чувственных аллюзий и коннотаций текста Чехова в мир воли. Чтобы сказать, надо поймать взгляд и тронуть телесно. Смысл сразу становится телесным, плотным. И становится ясно, насколько вся наша жизнь связана со звуком, с воздухом. Перевод, уплотнение звукового эфира в тело - смысл любого танца, но язык жестов концентрирует, овеществляет самое дальнее, качественно чуждое телу – мысль. Все древнейшие танцы одновременно и жестовая речь. Действительно, где бы вы ни увидели парочку глухонемых, их диалог прикуёт к себе ваше внимание, как будто вы наткнулись на древних людей.

Экспериментальная антропология всегда «прописана» в лучших спектаклях мира, но последнее время интерес к совместным проектам учёных и театра растёт экспоненциально. Пример израильского театра Nalaagat, где одни слепоглухие актёры, повлиял на проект «Прикасаемые» в Театре наций, где не только происходит «перевод» языка запертых в пещере тела людей, но, кроме осязания, интересным образом исследуется обоняние, как способность, заменяющая восприятие света и звука у слепоглухих. Этот проект показывали на прошлогодней «Территории». В нынешней программе был спецпроект «Беспамятные», сделанный совместно с Государственным научным центром социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского.

А о чём пишет Чехов в «Трёх сёстрах» и других своих пьесах? Разве не о заброшенности людей в состояние тотальной сенсорной депривации, связанной с невозможностью прямого понимания друг друга? Это конгениально состоянию «без воздуха, без звука». Чебутыкин, военный доктор (Андрей Черных) периодически мычит и показывает на пальцах, как он всё забыл и неспособен никому помочь. Характерна сценка Чебутыкина и Солёного (Константин Телегин), где один говорит о чахартме из баранины, а другой о луке-черемше, и оба неспособны их различить. Вернее, не способны воспринять друг друга.

Экспрессия диалогов такова, что когда Солёный закидывает в шкаф Ирину, угрожая убить любого конкурента, это выглядит языком жестов. Солёный безмерно одинок, безнадёжно влюблён в младшую красавицу. Именно психотическое свойство офицера Солёного - невозможность выйти из шкафа, из образа себя-Лермонтова, решает финал триллера убийством Тузенбаха на дуэли. Потому как не мог Солёный нарушить обещание Ирине убивать всех счастливых ухажеров. Если бы он только знал, маньяк, о тотальной невлюбленности Ирины в людей. Младшая сестра сомнамбулически любила только свои мечты - в Москву, работать, замуж.

Что происходит, с точки зрения Сербского? Перенос ненависти к себе и женихам Ирины на якобы удачного любовника Маши. И отсутствие различения, как бывает при психозах, личностей окружающих. И без института им. Сербского становится понятно - жизнь «колонистов» настолько не соответствует их мечтам и ожиданиям, что хронические неврозы переходят в мании и психозы. В связи с этим тайна самого Чехова, удивлявшего окружающую творческую богему настойчивым определением всех пьес как комедий – не раскрыта.

Дом Прозоровых вообще похож на станцию на Марсе из «Марсианских хроник» Брэдбери, где марсиан не отличишь внешне от людей. К колонистам, в дом трёх сестёр - Ольги (Ирина Кривонос), Маши (Дарья Емельянова) и Ирины (Линда Ахметзянова) проникает невеста их брата Андрея (Илья Музыко), типичная «марсианка» Наталья (Клавдия Качусова). Наталья появляется в нечеловеческом зелёном поясе, рожает второго ребёнка от начальника мужа и постепенно выселяет всех колонистов неизвестно куда. Явно не обратно на землю, то есть в здоровое состояние сознания.

Сильно, суггестивно действуют на зрителей не только жесты глухонемых, но вся разработка мизансцен во времени и пространстве. Хронотоп спектакля подвязан к мощной ритмике жестов и звуков, вырывающихся из тел актёров. Диалоги глухонемых – боевое тай-цзы, со стонами, криками, придыханием и скрипами трогаемых телами предметов – пола, стола, стульев, шкафов. Когда Маша запускает юлу, все опускают головы на стол, когда танцуют, переворачивают колонку динамиком к полу, предметы мира глухих вибрируют и посылают знаки. Вместо стука в дверь зажигается лампочка. Все предметы монохромно окрашены, это работает на ощущение безвременья. Художник-постановщик Олег Головко и художник по свету Денис Солнцев создали идеальный, похожий на фильм Ларса фон Триера «Догвиль» макет общего пространства дома, похожего на образ сна – всё прозрачно, без стен.

С помощью жестов и утробных звуков неожиданно чётко прорисовываются психотипы. Марсианка, типическая женщина-животное Наташа во всех местах и закоулках делает педикюр, маникюр, японские маски, манипулирует волей Андрея, мечтающего о профессорстве в университете, но способного только играть в карты и издавать чудовищный вой на скрипке. Три сестры и брат не выносят не то что грубости, а малейшего намёка на окружившую дом реальность, зато по три языка знают. Возникает мысль, что если бы герои Чехова знали язык глухонемых, они бы без зазора вписались в реальность, писателю не о чем было бы писать.

В третьем действии пожар в городе, тьма и дым, персонажи ползают по дому, переполненному матрасами, узлами и погорельцами, жестикулируют с фонариками. Кажется, в спектакле достигнут предел эмоционального воздействия, потому что никогда ещё Чехова не представляли столь беззвучно, но экспрессивно. В таких обстоятельствах текст на экране оказывается самостоятельным, выделенным в чистую наррацию героем, и этот эффект любят продуцировать лучшие режиссёры Европы и Константин Богомолов.

Кроме выверенного тайминга, ритма, спектакль имеет и универсальный хронотип, так что невозможно сказать о каком времени идёт речь. В руках персонажей сотовые и планшеты, которые смешиваются с чеховскими шкафами, часами, юлой и самоваром. Спектакль начинается и заканчивается клипом Miley Cyrus - Wrecking Ball, выглядящим пророческим сном младшей Ирины. Она рвётся вовсе не замуж, но прочь от непонятных, чужих «марсиан» конца 19 века, к картинке будущего, где голая фемина совершенно свободно качается на шаре, разрушающем стену. Может, этой режиссёрской картинкой решается вопрос, а что там прячется под нарочитыми, навязшими за сто лет в печёнках театроведов речёвками – «в Москву! В Москву! Работать! Работать!». И вдруг третий символ «замуж!» сходит на нет.

Кстати, в начале четвёртого, послепожарного действия произошло странное, символическое событие. Внешний дребезжаще-корявый мир ворвался в дантову глубину и тишину спектакля гнусавым пипиканьем пожарной сирены. Пошли сигналы вместе с обезличенным «эттеншен плиз». Зритель не повёлся, почти не дрогнул, почти не проснулся, принял за должное – в таком спектакле от режиссёра можно было ожидать всего. Ошибка пожарной сигнализации, пояснили сотрудники ЦИМ. А ведь мог и Энтео прокрасться к датчикам.

Чехов заколдовал эту страну – нынче все территории отправляют своих красавиц в Москву, работать (менеджерами, в основном). В финале три сестры, сходящие с ума от горя неразделённой любви, устраивают себе психодинамический анализ, кружась в ритме жестов «мы будем работать». И остаются на плаву. Зрители разрывают тишину, кричат и аплодируют стоя.
14 October 2015

Source:

Частный корреспондент, Дмитрий Лисин